Режиссер Сергей Павлюк: "У нас, к сожалению, нет культуры восприятия обнаженного женского тела"

В Днепропетровском академическом областном украинском молодежном театре состоялась Церемония награждения победителей ХХХІ Фестиваля-конкурса на высшую театральную награду Приднепровья "Сичеславна" и "Надежда Сичеславны". Настоящим триумфатором конкурса в этом году стал спектакль "Мамаша Кураж и ее дети" Академического музыкально-драматического театра имени Леси Украинки г. Каменское, получивший награды в номинациях за лучшую режиссерскую работу, лучшие мужскую и женскую роли второго плана, а также победивший в номинации "Лучший драматический спектакль".

Поставил спектакль известный театральный режиссер, главный режиссер Херсонского областного академического музыкально-драматического театра им. Н. Кулиша, заслуженный деятель искусств Украины Сергей Павлюк. Сейчас он работает в Каменском уже над вторым спектаклем – мистерией "Вий" по одноименной повести Н.В. Гоголя. О театральных смыслах, эротизме на сцене и работе с братьями Капрановыми он рассказал в интервью "Відомо".

О спектакле "Мамаша Кураж" и работе в Каменском

"Відомо": Сергей, если бы вы сейчас ставили "Мамашу Кураж", что-то изменилось бы в постановке? Потому что за прошлый год отношение к войне в обществе изменилось, и, возможно, вы бы сделали какие-то другие акценты.

Сергей Павлюк: Я бы ничего не менял. Возможно, больше времени все-таки работал бы с актерами, глубже бы прорабатывал с ними их образы. Проблема этого спектакля в том, что он по определенным причинам, к сожалению, очень мало играется. Каждый спектакль должен "наиграться". Нужно хотя бы десять раз отыграть, чтобы актеры поняли, что они делают, зачем они это делают, чтобы они не вспоминали текст на сцене. Если бы я сейчас ставил "Мамашу Кураж", я бы просто репетировал и репетировал. Здесь сугубо технический момент. Я бы постарался найти более глубокие причины поступков героев, их отношений, взаимодействие персонажей. Это единственное, что бы я сделал, то есть улучшил уже имеющийся материал в конечном итоге.

"Відомо": Ну и тем более, что дирекция театра дала возможность реализовать ваши запросы и, например, построить почти настоящий мост на сцене.

С.П.: Это не мои запросы, это запросы художника-постановщика и всей нашей команды. Это видение Юрия Ларионова, и оно невероятно. Я считаю его одним из лучших театральных художников в Украине. Как и Кристину Корабельникову. Они меня убедили, что так будет действительно круто. И действительно, Ирпенский мост на сцене Каменского – это очень мощно, масштабно, красиво, это настоящее искусство. Конечно, можно делать искусство только с актерами на пустой сцене, но давайте честно: "варить кашу из топора" – это тоже такое себе удовольствие.

Когда заказчик хочет пригласить дорогого режиссера на дорогую постановку, а потом начинает рассказывать, как ему тяжело и что нет денег, это очень дико. Поэтому я очень благодарен руководству театра Каменского и лично Маргарите Андреевне (Кудина – директор-художественный руководитель Академического музыкально-драматического театра им. Леси Украинки г. Каменское), которая, к слову, и предложила мне поставить и "Мамашу Кураж", и "Вия", за то, что мне "не дают топор" вместо нужных мне ингредиентов. Я прекрасно осознаю, как тяжело во время войны финансировать такие спектакли. На той же "Мамаше Кураж" финансово можно и не "отбиться", но она мощная в имиджевом плане. И она сверхважна для профессионального развития актеров.

То, что сейчас мы делаем с "Вием" – это как раз такая инъекция украинского на восток Украины. Думаю, если бы этого было больше еще лет двадцать назад, возможно, этой войны и не было бы. Я это понял, еще когда мы начали ставить с Юрием Буссом "Марусю Чурай" в 2013 году в Луганске. Там такого не было. Для них это было дико. Я говорю откровенно: мне кажется, люди там просто не слышали таких украинских песен и не видели таких обрядов от души.

"Відомо": Любой творец работает со своим индивидуальным материалом: скульптор – с глиной и камнем, художник – с красками, а режиссер – с людьми. Для вас важен материал, с которым вы работаете, то есть труппа? Или вы можете поставить все что угодно и с кем угодно?

С.П.: Как мой друг Виталий Капранов когда-то говорил: "Ты можешь поставить и телефонную книгу". Могу, но зачем? Конечно, есть материал, с которым мне лично хотелось бы работать, какой-то новый, который приходится по душе. А есть материал, который просит поставить заказчик. И хочешь ты или нет, начинаешь "бодаться" с драматургией, но все равно это в конце концов становится твоим.

Гораздо лучшие работы получаются у меня, когда я иду на сопротивление. Когда мне дают материал, который я не готов делать, которого не хочу, то почему отказываться? Например, я клялся, что никогда в жизни не поставлю "Сорочинскую ярмарку"… И поставил недавно ее в Полтаве. И все получилось прекрасно. Все счастливы, все довольны, даже я. (улыбается)

Что касается конкретно театра Каменского, то здесь действительно большая и классная труппа. Я очень редко такие вещи говорю, потому что не люблю кому-то льстить, играть с человеческими судьбами – я терпеть этого не могу. Из-за этого я всегда был таким себе "нуаром", почти никогда близко не общался с актерами. А здесь атмосфера невероятно интересная, и мои отношения с актерами невероятно позитивные. Они меня не бесят. Ну, не всегда, конечно. Просто в других театрах иногда возникают определенные "неудобные" моменты. Потому что я, к сожалению, очень эмоциональный и стрессовый человек. Когда я "вхожу" в стрессовое состояние, то становлюсь этаким Карабасом-Барабасом. Репетиционный процесс это показывает: если у актера есть определенные амбиции, которые не оправдываются, или если у него плохое настроение и он фыркает на сцене, я это, к сожалению, воспринимаю на свой счет. Мне становится дискомфортно, и моя защитная реакция – агрессия. Ничего с этим сделать не могу. А здесь, в Каменском, это уже вторая моя работа подряд – и я кайфую, я фонтанирую идеями. С "Вием" у нас сейчас буквально каждый день находится что-то новое и клевое.

О коммерческом успехе и Гоголе

"Відомо": Вы сейчас работаете над "Вием" и делаете большое искусство с мощной сценографией. Будет ли спектакль коммерчески успешным? Пойдет ли на него зритель?

С.П.: Я думаю, что на этот спектакль пойдут. Почему? Потому что это, во-первых, название. Удачное название – это почти всегда залог успеха. Как "За двумя зайцами" или "Кайдашева семья" – что бы ты ни поставил, все пойдут. Хотя, что касается "Кайдашевой семьи", то я не видел ни одной постановки, которая бы мне пришлась по душе, где бы украинцев не изображали глупыми хохлами. Трагедию обычно превращают в какой-то пошлый фарс-комедию, где все бегают и кричат, как идиоты. Но публика на эти спектакли, которым уже по тридцать лет, все равно ходит.

А потом им "привозят" такой спектакль, как "Мамаша Кураж", а зрители на него не идут. К сожалению, так и есть. А что касается "Вия", то здесь стопроцентно работает само название и автор. Потому что это – Гоголь. Это же "Вий", страшилка, знакомая еще старшему поколению. Кто-то видел старый еще советский фильм, кто-то видел более новые постановки. Поэтому именно на название пойдут все. Но зрители могут быть разочарованы, потому что они будут идти на "ужастик", на страшилку, а получат хоррор чистой воды. И выйдут из зала как минимум задумавшись. Я думаю, что половина зрителей будет выходить недовольной, потому что они увидят в спектакле самих себя. Это самое страшное. Поэтому мы даже в программке делаем специальную вкладку о добродетелях и смертных грехах. То есть у нас спектакль не об "ужастиках", а о препарировании человеческой души и греховности.

"Відомо": Почему на афише стоит ограничение по возрасту 14+?

С.П.: Я считаю, что вообще должно быть ограничение "16+", потому что в спектакле есть сцены эротической направленности, присутствует тема секса и соблазна.

"Відомо": Обнаженность на сцене оправдана?

С.П.: У нас как таковой явной обнаженности в спектакле не будет. Я вообще редко использую обнаженность, но если уж делаю это, то перестраховываюсь. У нас, к сожалению, нет культуры восприятия обнаженного женского тела. Когда за кулисами актеры или монтировщики пускают слюни и ведут себя как какие-то хамы, девочки из-за этого смущаются и не хотят обнажаться. Но, кстати, здесь, в Каменском, я видел спектакль "Ромео и Джульетта", где была прекрасная сцена с обнаженностью, и она не вызвала у меня никакого отторжения.

На сцене обнаженность – это красота. Ею нужно наслаждаться эстетически. Что-то я не помню, чтобы перед Венерой Милосской кто-то в музее занимался непотребством. Это обнаженная красота, это настоящее утонченное искусство. Женское красивое тело – это эстетика. В свое время, еще до войны, я ставил "Юнону и Авось" в Полтаве. Очистил ее от российских имперских нарративов, сделал историю сугубо о любви. И там обе актрисы, которые были в составе, согласились на обнажение груди, это был их сознательный выбор. В других случаях, когда мне нужна обнаженность, я прошу актрис покупать силиконовые накладки. Мне на сцене нужен образ, а не просто голая грудь.

Если это оправдано сценически и эстетически, если актриса делает это откровенно, спокойно и без комплексов, то это красиво. Я видел постановки европейских театров, той же Пины Бауш – и это невероятно красиво. Ты не воспринимаешь человека как сексуальный объект, ты воспринимаешь это как акт творчества.

О "гении" внутри, продуктивности и сознательном хаосе режиссуры

"Відомо": Вы за год можете поставить столько, сколько другой режиссер не поставил за всю жизнь. Но согласны ли с тем, что каждый настоящий творец стремится к тому, чтобы его следующее произведение было лучше предыдущего?

С.П.: Нет, не согласен. Я не ставлю перед собой такой цели. Я когда-то читал статью одной авторской писательницы, которая написала бестселлер, а когда ее спросили, не боится ли она, что больше ничего такого выдающегося не напишет, она ответила: "Нет, потому что у меня хороший гений". Обратите внимание – не "я гений", а "у меня хороший гений". Я ничего не придумываю, я просто передатчик Оттуда.

До восемнадцатого века люди, начиная от греков и римлян, говорили: "У меня есть демон" или "У меня есть гений". У когось сильный, у кого-то слабый. Они не приписывали авторство себе. А с восемнадцатого века начали говорить: "Я придумал, я гений", перебирая на себя функцию Бога. И когда человек создает что-то стоящее внимания, то он начинает верить, что он действительно гениален. А когда у человека на следующий день что-то не получается создать, начинаются депрессии, алкоголизм или суицид. Примеров этому много.

Что касается театра, то это "живое" искусство, здесь на успех влияет слишком много факторов. И я не могу объективно сказать, получается у меня или нет. Потому что сколько бы ты сам себя ни убеждал, что твой спектакль – прекрасен, от этого он не станет прекрасным для всех остальных. Но можно попробовать оценить свою деятельность субъективно. Если я работаю двадцать лет и поставил 156 спектаклей, и каждый год меня приглашают разные театры, то, пожалуй, я что-то делаю правильно. Если бы я делал плохо, меня бы не приглашали. На мои спектакли ходят зрители. Это факт. Конечно, для коллег они могут быть несовершенными. Коллеги знают, как лучше, они бы сделали по-другому, искали бы другие смыслы и правильно выстраивали мизансцены. Но я вижу спектакли некоторых коллег – и они эмоционально пусты, у них прекрасные мизансцены, но на них не идет зритель. А на моих спектаклях зритель плачет, я иногда плачу, хотя сам говорю, что этого делать нельзя, актеры все переживают вместе с залом. Но, опять же, это все субъективно. По моему мнению, "идеального театра" не существует, стремиться к нему – это страшная утопия.

Обычно судьба тебя приводит к какому-то "нужному" материалу, как меня привела к "Мамаше Кураж". И я сделал "Мамашу Кураж" такой, какая она есть здесь и сейчас. Если бы судьба заставила меня ставить ее после войны, это был бы совсем другой спектакль. Но сложилось так, что госпожа Маргарита предложила мне поставить этот спектакль – и я согласился. Привлек к процессу Юрия Ларионова и Кристину Корабельникову, с которыми только начал сотрудничать. С Юрием Буссом мы вообще давно работаем вместе. Мы познакомились с актерами, они мне доверились, и мы все вместе сделали очень хорошую вещь. Хотя, опять же, кто-то так не считает. Кто-то из профессионалов может сказать, что в этой сцене можно было выйти позже, а здесь – есть лишние "проходки". Но я почему-то сделал именно так. Коллеги уже двадцать лет упрекают меня в том, что в спектаклях слишком много всего: слишком много образов, слишком много эмоций, слишком много массовых сцен. Мне говорят, что надо "цедить" материал.

Признаюсь, я ненавижу ЗТМ (затемнение) – это когда полностью выключается свет между мизансценами для смены декораций или действия. Я со временем просто перестал любить темноту на сцене. Поэтому мы с Юрием Буссом всегда продумываем бесконечные проходы актеров. Коллеги говорят, что они лишние и перегружают спектакль, что люди не успевают все считывать. Я это знаю, но делаю это сознательно, потому что мне так нравится. Вместо того чтобы выключить свет, мы запускаем массу: актеры пошли в бой, вернулись, пробежали – я стараюсь создавать постоянное движение. Это перегружает спектакль. Кто-то успеет это почувствовать, кто-то нет, а кто-то придет посмотреть еще раз, чтобы почувствовать. По-другому я работать не могу, я вижу именно так, мне это нравится, это мой стиль.

"Відомо": Признаете ли вы себя ремесленником из-за того, что постоянно и без удержу "пашете" и практически поставили производство спектаклей на поток?

С.П.: Нет, я не ремесленник. Я занимаюсь профессией, а не просто механической работой. Профессия – это то, что имеет постоянное развитие, где появляется что-то новое. Я не могу поставить один и тот же спектакль в другом театре абсолютно точно так же, даже если название, текст и сценография совпадают. Вводится новый человек – и спектакль полностью меняется. Меня иногда за глаза некоторые называют "многостаночником". Но если человек хоть раз побывал у меня на репетиции и увидел, как я работаю, он никогда такого не скажет. Потому что даже если я повторяю материал, я максимально отрабатываю каждую сцену. Я могу быть продуктивным, но я не халтурщик.

Я просто очень организованный человек и хороший антикризисный менеджер для самого себя. Я честно говорю, что я не могу жить без работы. И моя работа расписана на год вперед в разных театрах. Сейчас я на сцене шлифую "Вия", а параллельно в голове уже работаю над следующими проектами. Например, читаю Лину Костенко для Берестечка, прослушиваю и перечитываю "Дело Седого" братьев Капрановых о Днепре. Это реальный творческий процесс. Я устаю от одного – переключаюсь на другое. Я занимаюсь основной работой, а параллельно прорабатываю материал, который у меня дальше в плане. Ты как режиссер всегда зависишь от актеров, которые учат текст, от цехов, которые месяцами делают декорации. Если я буду сидеть, нервничать и жить только одной работой, я ничего не успею. Поэтому я четко и правильно распределяю свое время между несколькими проектами. При этом весь процесс остается эмоциональным, честным и очень искренним. Именно поэтому я от него просто кайфую.

О возрасте и правиле трех суток

"Відомо": Вы меняетесь с годами? Вот вам сейчас 48 лет. Как сейчас 48-летний Сергей Павлюк относится, например, к 38-летнему Сергею Павлюку?

С.П.: Мне нынешнему тот Сергей Павлюк, каким я был в 38 или 30 лет, кажется человеком, которому было гораздо легче жить. Тогда я рубил шашкой, был этаким безграничным и настоящим Карабасом-Барабасом. Это была такая жесткая редакция меня, которая считала, что после меня хоть трава не расти. У меня были максимальные требования к себе, я требовал стопроцентной отдачи от актеров. К этому не все были готовы, поэтому автоматически случались эмоциональные срывы, моральное уничтожение… Я очень эмоциональный и буквально накрывал собой людей. Это было страшно.

Хуже всего, что все это переносилось в семью. Абьюз в работе трансформировался в абьюз в семье, потому что вовремя остановить этот маховик невозможно. Именно это осознание заставило меня после тридцати лет понемногу брать себя в руки. Это было самое трудное, и мне до сих пор это дается непросто. Но с каждым годом я работаю над собой. Жена помогает, терпит меня, слава Богу, и дети тоже терпят. Тогда я был агрессивным и вообще не принимал компромиссов, постоянно ругался с директорами театров. Возможно, если бы я был мудрее и спокойнее, то у меня сейчас было бы не 156 постановок, а все 310. И это я не шучу.

Со временем я узнал об одном правиле, которое практиковали в немецкой армии во время Первой мировой войны, а еще раньше, как оказалось, что-то подобное было у древних греков. Там рядовому было строго запрещено подавать жалобу на офицера в течение трех суток после инцидента. Если офицер тебя обидел, а ты сразу подаешь жалобу, то тебя за это могли даже расстрелять. И за всю войну в германской армии не было зафиксировано ни одной такой жалобы. Я долго думал, почему так. А потом проанализивал собственные жизненные конфликты и понял: в первый день, когда происходит какой-то конфликт, виноваты все вокруг, а ты один святой и правый. На вторые сутки виноваты все, и ты все равно считаешь себя правым. А вот на третьи сутки ты считаешь, что все все равно виноваты, однако эмоции наконец утихают и появляется определенное "но". Ты начинаешь понимать: но ведь я мог так резко не реагировать; но ведь я мог не вестись на эту провокацию. Если бы мы руководствовались исключительно первыми агрессивными импульсами, где прав только ты, то этого мира уже не существовало бы. Я взял это правило трех суток в свою жизнь. Теперь я осознаю, что через три дня эмоционально станет легче, просто эти первые два дня надо перетерпеть и пережить в тишине.

Я очень похож на свою маму, а она у меня из Карпат. Мой кум, режиссер Каха Гогидзе, родом из гор, и он когда-то мне объяснял природу этой "горячей" горной крови: "Понимаешь, кум, у нас где-то там в горле просто йода не хватает". И ты наедине с собой признаешь, что эта взрывная агрессия – это какая-то почти патологическая штука. Я не то чтобы радикально меняюсь, потому что моя эмоциональность никуда не исчезла, но стараюсь становиться сдержаннее, контролировать эмоции и направлять их в правильное творческое русло.

О зависти, признании и уникальности театра

"Відомо": В вашем активе уже более 150 спектаклей. На данном этапе вам важна оценка вашей деятельности: премии, награды, официальное признание достижений?

С.П.: Здесь пятьдесят на пятьдесят. Иногда мне абсолютно безразлично, потому что у меня есть любимая профессия, постоянная работа и свой зритель. Но с другой стороны, когда вокруг создаются мощные творческие объединения, как, например, нынешний театр ветеранов, который делает чрезвычайно правильные и сильные вещи, а я оказываюсь вне этого процесса, то начинаю чувствовать себя ненужным. Тогда я сам себя обесцениваю.

Для меня критически важно чувствовать, что моя работа нужна. Смотрите, вот кинорежиссер снял фильм – и эта лента, даже если она годами будет лежать на полке, останется в вечности. Кино, картины, музыка существуют вне времени. Театр устроен иначе: он живет исключительно здесь и сейчас. Ты можешь десять лет быть на пике творчества, много ставить, быть известным, это, к слову, очень похоже на политику (улыбается), но как только ты прекращаешь работать – о тебе мгновенно забывают. И ты сам о себе забываешь. А жить без четкой цели и чувствовать себя ненужным я не хочу. Мне очень плохо без работы.

Со студенческих лет у меня никогда не было амбиций стать лучшим режиссером Украины или обязательно поставить спектакль за рубежом. Я просто делал то, что мне нравится, и получал от этого колоссальное удовольствие. У меня что-то получается, и я от этого кайфую, да еще и деньги за это платят – прикольно. Был период, когда я вообще никому не был нужен, а у меня уже было двое детей. Конечно, финансовый вопрос стоит в таких условиях очень остро. Творец не должен быть голодным, утверждать противоположное – это полная глупость. Поэтому много времени я потратил на борьбу с собой, ведь на обычную театральную зарплату трудно обеспечить семью, а ничего другого, кроме театра, я делать не умею. Мой друг Юрий Бусс в свое время на пять лет ушел из профессии и зарабатывал огромные деньги, работая водителем на фуре. Но в итоге все равно вернулся в театр, потому что это невозможно бросить.

И вот время идет. Я работаю. Мне уже тридцать лет, тридцать пять лет. Все знают, что есть такой режиссер – Павлюк, некоторые утверждают, что я уже стал известным. А я этого не знаю, я этой известности не чувствую, мне об этом забыли сказать. Когда люди начинают говорить мне какие-то подобные комплименты, какой я выдающийся режиссер, то я сразу зажимаюсь: для чего вы мне это говорите? Мне на самом деле неприятно слышать о своей популярности. Но когда не говорят, что я известен, мне тоже неприятно. Вот такие внутренние качели. Пока я работаю, мне глубоко безразлично, кто и что обо мне думает – коллеги или критики. Мы с Юрой сейчас полностью погружены в "Вия", живем в этом процессе. Выходим на улицу раз в день на полчаса в магазин – и назад в театр. Пока мы работаем, мы все в этой работе, мы получаем от этого невероятный кайф, и все остальное нам – безразлично. В этот момент мне абсолютно все равно, кто и что обо мне думает и говорит. Я в процессе. Я живу этим.

Единственное, что волнует меня в это время, когда я так сильно погружаюсь в работу, – это разлука с семьей. И еще признаюсь, что в момент, когда выходит премьера, я уже давно не чувствую мандража, возбуждения или какого-то особого удовольствия. Потому что премьер в моей жизни было слишком много. Меня очень раздражают режиссеры и театралы, которые просто играют в театр, а не делают его: эти вечные разговоры о том, что "я в поиске", что "скоро грандиозная премьера". Из-за этой фальши я часто вообще не считаю себя настоящим режиссером. Я вижу себя просто человеком из села, с улицы, который занимается своей профессией и не ищет при этом в этой профессии новые формы, не ищет новые смыслы. Я этим не занимаюсь. Мне дают работу, я ее делаю и получаю удовольствие. Я плачу на репетициях, злюсь, когда что-то не получается, но когда в конце концов все складывается – наступает катарсис. А когда я сделал работу, то дальше мне скучно. Премьера меня не интересует. Премьера для меня – это как финал хорошей книги, например, как "Дело Седого" братьев Капрановых, которую ты читаешь взахлеб, а потом остается несколько страниц, книга закрывается и все – история закончилась. А дальше надо брать новую книжку, и это начало всегда дается труднее всего.

О работе с текстами Капрановых и вызове для Днепра

"Відомо": Давайте поговорим о ваших планах относительно книги братьев Капрановых "Дело Седого", которая посвящена Дмитрию Яворницкому. Как возникла идея создать спектакль по ней?

С.П.: Это довольно долгая и интересная история. Если коротко, то в Днепре есть люди, которые хотят прославить свой город и сделать масштабную постановку именно по этому роману. Идея проекта принадлежит Ольге Обласовой, основательнице и главе правления ОО "Яскрава країна". А поскольку я уже сотрудничал с Капрановыми и ставил "Приворотное зелье" в Театре на Подоле, то выбор режиссера пал именно на меня. Наша новая идея родилась в Мукачево на фестивале аматорских театров. Мы там встретились, поговорили с Виталием Капрановым, и он дал добро на постановку. Однако Виталий сразу предупредил, что пьесу писать не будет, так что роль драматурга и создание инсценировки я полностью взял на себя. По моему мнению, это очень крутая идея: сделать в Днепре мощный, возможно, даже иммерсивный спектакль об одной из самых известных исторических фигур этого региона. Поэтому я собираюсь в Днепре походить по старым улицам, побывать в музее, чтобы глубже погрузиться в атмосферу города.

"Відомо": Вы сами читали книгу "Дело Седого"? Чем она вас так зацепила?

С.П.: Конечно читал, книжка мне очень понравилась. Она круто написана, это настоящий увлекательный детектив. Плюс это уникальная история города, где в свое время пересекались судьбы выдающихся украинских художников и историков: одни только сцены с Ильей Репиным чего стоят. Братья Капрановы всегда делают историю доступной, живой, приключенческой, и это получается очень мягкий и нежный экскурс в украинское прошлое. Они показывают город, его историю сквозь его эволюцию: от Нового Кодака до Екатеринослава и нынешнего Днепра.

"Відомо": Книга довольно объемная, фактически это готовый сценарий для мини-сериала. Как планируете адаптировать такой масштаб под театральные подмостки?

С.П.: Это сейчас самый сложный вызов для меня как для режиссера. Братья Капрановы действительно изначально писали эту историю как сценарий для четырехсерийного сериала, и только потом она стала книгой. Как адаптировать такой гигантский объем под формат одного спектакля, я пока до конца не знаю, именно сейчас ломаю над этим голову. Сегодня у нас с художником как раз возникла сценографическая идея разделить действие на несколько локаций. В романе невероятное количество персонажей, много мужских ролей, причем это как известные, так и малоизвестные, но исторически важные фигуры. К тому же повествование разбито на два временных пласта: основная сюжетная линия – о событиях 30-х годов, когда Яворницкий уже совсем седой, и все остальные события в его жизни – когда он еще был молод, только начал заниматься историей, работал в Туркестане и так далее. Из-за этого мне легче разделить спектакль на три части, а не на две, чтобы показать развитие истории во времени.

"Відомо": Написание инсценировки – это фактически работа драматурга. У вас уже есть подобный опыт переработки большой прозы для сцены?

С.П.: Для меня это действительно серьезный профессиональный вызов, хотя мне не привыкать писать инсценировки. Моей первой такой работой, могу похвастаться, был именно "Вий" Гоголя. Я поставил его в Коломые еще 18 лет назад, и спектакль до сих пор держится в репертуаре. Концепцию "Вия" как хоррора и препарирования человеческого греха, а не просто детской страшилки, я придумал, будучи совсем еще молодым режиссером (улыбается). Сейчас, спустя двадцать лет режиссерского опыта, в Каменском это будет совсем другой спектакль – более объемный и глубокий, но суть остается той же самой. Затем я делал инсценировку гоголевской "Страшной мести", которая долгое время успешно шла в Херсоне и тоже исследовала тему греха. А самым колоссальным моим трудом стала инсценировка романа Ивана Багряного "Сад Гетсиманский" в Черкассах: спектакль уже лет 17 не сходит со сцены.

При этом я не называю себя профессиональным драматургом, это совсем другая профессия. Но я беру тексты авторов, которые служат прекрасным фундаментом, а затем нещадно их ломаю, переделываю под себя, под свое видение и под актеров. Впереди очень сложная работа. Если мы выиграем грант, то премьера состоится через год, и это время позволит мне педантично проработать данный материал.

"Відомо": Можете ли уже сейчас открыть тайну, какими будут сугубо режиссерские фишки в этой постановке?

С.П.: У меня уже есть наброски мизансцен, я примерно вижу сценографию и переходы. Например, я четко знаю, как решить сцену, где приходят разгонять "Просвиту", и следующую картину, где допрашивают крестьянку из-за распространения информации о Голодоморе. Эпизод с "Просвитой" я сделаю камерным и музыкальным: там фигурирует известная украинская певица, которая поет под бандуру вместе с друзьями. Затем картинка резко гаснет, и мы из этой красивой музыкальной атмосферы 1910 года мгновенно перепрыгиваем в другое место – в жестокий допрос 1933 года.

Кстати, в книжке Капрановых меня поразило то, что они в ней максимально сконцентрировались именно на человеческих судьбах, на глубоких смысловых акцентах. Мне это импонирует. А еще я понимаю, что спектакль "Дело Седого" – это невероятно сложный, масштабный проект, который требует серьезного финансирования и полной отдачи от театра. Но мне это интересно, и я готов к этому.